Киевские ведьмы
Страница 3 из 8 < Оборотень | Оглавление | Кикимора >Молодой казак Киевского полка, Фёдор Блискавка, возвратился на свою родину из похода против утеснителей Малороссии, ляхов. Храбрый гетман войска Малороссийского, Тарас Трясила, после знаменитой Тарасовой ночи, в которую он разбил высокомерного Конецпольского, выгнал ляхов из многих мест Малороссии, очистив оные и от коварных подножков1 польских, жидов предателей. Много их пало от руки ожесточённых казаков, которые, добивая их, напевали те же самые ругательства, каковыми незадолго пред тем жиды оскорбляли православных. Всё было припомянуто: и наушничество жидов, и услужливость их полякам, и мытарство их, и содержание на аренде церквей божих, и продажа непомерною ценой святых пасок к Светлому Христову Воскресению. Само по себе разумеется, что имущество сих малодушных иноверцев было пощажено столь же мало, как и жизнь их. Казаки возвратились в домы свои, обременясь богатою добычей, которую считали весьма законною и которую летописец Малороссии оправдывает в душе своей, рассудив, сколь неправедно было стяжание выходцев иудейских. Это было справедливым возмездием за утеснения; и в сем случае казаки, можно сказать, забирали обратно свою собственность.
Те, которые знали Фёдора Блискавку, как лихого казака, догадывались, что он пришёл домой не с пустыми руками. И в самом деле, при каждой расплате с шинкаркой или с бандуристами он вытаскивал у себя из кишени2 целую горсть дукатов, а польскими злотыми только что не швырял по улицам. При взгляде на золото разгорались глаза у шинкарей и крамарей3, а при взгляде на казака разгорались щёки у девиц и молодиц. И было от чего: Фёдора Блискавку не даром все звали лихим казаком. Высокий его рост с молодецкою осанкой, статное, крепкое сложение тела, чёрные усы, которые он гордо покручивал, его молодость, красота и завзятость4 хоть бы кому могли вскружить голову. Мудрёно ли, что молодые киевлянки поглядывали на него с лукавою, приветливою усмешкой и что каждая из них рада была, когда он заводил с нею речь или позволял себе какую-нибудь незазорную вольность в обхождении?
Перекупки5 на Печёрске6 и на Подоле7 знали его все, от первой до последней, и с довольными лицами перемигивались между собою, когда, бывало, он идёт по базару. Они ждали этого как ворон крови, потому что Фёдор Блискавка, из казацкого молодечества, расталкивал у них латки с кнышами8, сластёнами9 либо черешнями10 и раскатывал на все стороны большие вороха арбузов и дынь, а после платил за всё втрое.
- Что так давно не видать нашего завзятого? - говорила одна из подольских перекупок своей соседке. - Без него и продажа не в продажу: сидишь, сидишь, а ни десятой доли в целый день не выручишь того, чем от него поживишься за один миг.
- До того ли ему! - отвечала соседка. - Видишь, он увивается около Катруси Ланцюговны.
- С нею теперь спознался, так и на базарах не показывается.
- А чем Ланцюговна ему не невеста? - вмешалась в разговор их третья перекупка. - Дивчина как маков цвет; поглядеть - так волей и неволей скажешь: красавица! Волосы как смоль, чёрная бровь, чёрный глаз, и ростом и статью взяла; одна усмешка её с ума сводит всех парубков. Да и мать её - женщина не бедная; скупа, правда, старая карга! зато денег у неё столько, что хоть лопатой греби.
- Всё это так, - подхватила первая, - только про старую Ланцюжиху недобрая слава идёт.
- Все говорят - наше место свято! - будто она ведьма.
- Слыхала и я такие слухи, кумушки, - заметила вторая. - Сосед Панчоха сам однажды видел своими глазами, как - старая Ланцюжиха вылетела из трубы и отправилась, видно, на шабаш...
- Да мало ли чего можно о ней рассказать! - перебила её первая. - Вот у Петра Дзюбенка извела она корову, у Юрчевских отравила собак за то, что одна из них была ярчук11 и узнавала ведьму по духу. А с Ничипором Проталием, поссорившись за огород, сделала то, что не приведи Бог и слышать.
- Что, что такое? - вскричали с любопытством две другие перекупки.
- Ну, да уж что будет, то будет, а к слову пришлось рассказать. Старая Ланцюжиха испортила Ничипорову дочку так, что хоть брось. Теперь бедная Докийка то мяучит кошкой и царапается на стену, то лает собакой и кажет зубы, то стрекочет сорокой и прыгает на одной ножке...
- Полно вам щебетать, пустомели! - перервала их разговор одна старая перекупка с недобрым видом, поглядывая на всех такими глазами, с какими злая собака рычит на прохожих. - Толковали бы вы про себя, а не про других, - продолжала она отрывисто и сердито, - у вас все пожилые женщины с достатком - ведьмы; а на свои хвосты так вы не оглянетесь.
Все перекупки невольно вскрикнули при последних словах старухи, но мигом унялись; ибо не смели с нею ссориться: про неё тоже шла тишком молва, что и она принадлежала к кагалу12 киевских ведьм.
Нашлись, однако же, добрые люди, которые хотели предостеречь Фёдора Блискавку от женитьбы на Катрусе Ланцюговне; но молодой казак смеялся им в глаза, отнюдь не думая отстать от Катруси. Да как было и верить чужим наговорам? Милая девушка смотрела на него так невинно, так добросердечно, улыбалась ему так умильно, что хотя бы целый Киев собрался на площади у Льва и присягнул в том, что мать её точно ведьма - и тогда бы Фёдор не поверил этому.
Он ввёл молодую хозяйку в свой дом. Старая Ланцюжиха осталась в своей хате одна и отказалась от приглашения своего зятя перейти к нему на житьё, дав ему такой ответ, что ей, по старым её привычкам, нельзя было б ужиться с молодыми людьми. Фёдор Блискавка не мог нарадоваться, глядя на милую жену свою, не мог нахвалиться ею. И жаркие ласки, и пламенные поцелуи, и угодливость её мужу своему, и досужество в домашнем быту - всё было по сердцу нашему казаку. Странно казалось ему только то, что жена его, среди самых сладостных излияний супружеской нежности вдруг иногда становилась грустна, тяжело вздыхала, и даже слёзы навёртывались у ней на глазах; иногда же он подмечал такие взоры больших чёрных её глаз, что у него невольно холод пробегал по жилам. Особливо замечал он это под исход месяца. Тогда жена его делалась мрачною, отвечала ему коротко и неохотно, и, казалось, какая-то тоска грызла её за сердце. В это время всё было не по ней: и ласки мужа, и приветы друзей его, и хозяйственные заботы; как будто Божий мир становился ей тесен, как будто она рвалась куда-то, но с отвращением, с крайним насилием самой себе и словно по некоторому непреодолимому влечению. Порой заметно было, что она хотела в чём-то открыться мужу; но всякий раз тяжкая тайна залегала у ней в груди, теснила её - и только смертная бледность, потоки слёз и трепет всего её тела открывали мужу её, что тут было нечто не просто: более никакого признания не мог он от неё добиться. Катруся, вдруг овладев собою, оживлялась, начинала смеяться, играть как дитя и ласкать своего мужа больше прежнего; потом уверяла его, что это был болезненный припадок от порчи, брошенной на неё с малолетства дурным глазом какой-то злой старухи; но что это не бывает продолжительно. Фёдор верил ей, потому что любил жену свою и сверх того видал примеры подобной порчи или болезни.
Однако, под исход месяца, с наступлением ночи всегда замечал он в жене своей необыкновенное беспокойство. Она видимо начинала чего-то бояться, поминутно вздрагивала и бледнела час от часу более. Хотел он дознаться причины тому, но это было сверх сил его: всякий раз, когда он с вечера подмечал в Катрусе какое-то душевное волнение, какую-то скрытную тревогу, - неразгадаемый, глубокий сон одолевал его, лишь только он припадал головою к подушкам. Сам ли он догадался, или добрые люди надоумили, только однажды, в такую ночь под исход месяца, Фёдор, ложась в постелю, началшарить рукой у себя под подушкой и нашёл узелок каких-то трав. Едва он дотронулся до них рукою, вдруг почувствовал, что рука стала тяжелеть и кровь утихать в ней мало-помалу, как будто засыпая. Жена его на тот раз была занята хозяйственными хлопотами и не примечала за ним. Фёдор мигом отдёрнул форточку у окна и выбросил узелок. Дворная собака, лежавшая на приспе13, вероятно, думала, что бросили ей кость или другую поживу; она встала, отряхнулась, с одного скачка очутилась над узелком и начала его обнюхивать; но только что понюхала, как зашаталась, упала и заснула крепким сном. «Эге! так вот отчего и я спал, дорогая моя жёнушка!» - подумал Фёдор. Сомнения его отчасти подтвердились; но чтобы совершенно убедиться в ужасной тайне и не навести подозрения жене своей, он притворился спящим и храпел так, как будто бы трое суток провёл без сна. Катруся, возвратясь из клети, куда она выносила остатки ужина, подошла к своему мужу, положила руку на его грудь, поглядела ему в лицо и, тяжело вздохнув, отошла к печи. Фёдор Блискавка, не переставая храпеть изо всей силы, открыл до половины глаза и следил ими за своею женою. Он видел, как она развела в печи огонь, как поставила на уголья горшок с водою, как начала в него бросать какие-то снадобья, приговаривая вполголоса странные, дикие для слуха слова. Внимание Фёдора увеличивалось с каждою минутою: страх, гнев и любопытство боролись в нём; наконец последнее взяло верх. Притворяясь по-прежнему спящим, он высматривал, что будет далее.
Когда в горшке вода закипела белым ключом, то над ним как будто прошумела буря, как будто застучал крупный дождь, как будто прогремел сильный гром; наконец раздалось из него писклявым и резким голосом, похожим на визг железа, чертящего по точилу, трижды слово: «Лети, лети, лети!» Тут Катруся поспешно натёрлась какою-то мазью и улетела в трубу.
Дрожь проняла бедного казака, так что зуб на зуб не попадал. Теперь уже нет больше сомнения: жена его ведьма; он сам видел, как она снаряжалась, как отправилась на шабаш. На что решиться? В тогдашнем волнении чувств и тревоге душевной он ничего не мог придумать, даже не доставало у него ни на что смелости; лучше отложить до следующего раза, чтоб иметь время всё обдумать, ко всему приготовиться и запастись отвагой. Так он и решился. Однако же бессонница его мучила, страх прогонял дремоту; ему всё чудились какие-то отвратительные пугалища. Он ворочался на постеле, потом встал и ходил по хате; напрасно! сон бежал от него, в хате ему было душно. Он вышел на чистый воздух; тихая, прохладная ночь немного освежила его; месяц последним, бледным светом своим как будто прощался с землёю до нового возрождения. При его чуть брезжущем свете Фёдор увидел спавшую собаку и подле ней заколдованный узелок. Чтоб избавиться от тяжкой бессонницы и скрыть от жены своей, что он проник в её тайну, Фёдор поднял узелок двумя щепками; и вмиг собака встрепенулась, вскочила, потрясла головой и начала ласкаться к своему хозяину. Не теряя времени, молодой казак возвратился в хату, положил узелок под изголовье, прилёг на него и заснул как убитый.
Когда он открыл глаза, то увидел, что Катруся лежала подле него. На лице её не было заметно даже и следов вчерашнего исступления, ни в глазах её той неистовой дикости, с которою она делала заклинания свои. Какая-то томная нега, какая-то тихая радость отражались в её взорах и улыбке. Никогда ещё не расточала она столько страстных поцелуев, столько детских ласк своему мужу, как в это утро. Словом, это была молодая, милая и любящая женщина, творение бесхитростное и младенчески резвое, но отнюдь не та страшная чародейка, которую муж её видел ночью. И казалось, это не было и не могло быть в ней притворством: она дышала только для любви, видела всё счастие жизни только в милом друге своём. Уже казак начал колебаться мыслями: вправду ли случилось то, чему он был свидетелем? не сон ли такой привиделся ему ночью? не злой ли дух смущал его страшными грёзами, чтоб отвратить его сердце от жены любимой?
Прошёл и ещё месяц. Катруся во всё это время по-прежнему была домовитою хозяйкою, милою, весёлою молодицей, ласковою, услужливою женой. Однако же Фёдор Блискавка обдумывал втайне, что должно ему было делать, и наконец надумался. Под исход месяца стал он прилежнее наблюдать за своей женою и заметил в ней те же самые признаки: и слёзы, и тяжкие вздохи, и тайную тоску, и отвращение от всего, даже от ласк её мужа, и порою дикий, неподвижный взор. Ещё с вечера Фёдор объявил, что ему было душно в хате, и отворил оконце; когда же ложился в постелю, то, запустив руку под изголовье, выхватил узелок и выбросил его на двор с такою же быстротою, с какою обыкновенно отбрасывал он горящий уголь, когда доставал его из печи, чтоб закурить трубку. Всё это было исполнено мигом, так что Катруся никак не могла сего заметить. Радуясь успеху, казак притворился спящим и захрапел, как и в первый раз. Жена таким же образом подошла к постели и поглядела ему в лицо, положила руку на его грудь, наклонилась, поцеловала мужа своего, и он почувствовал, что горячая слеза упала ему на щёку. Потом, с тяжким вздохом и отирая себе глаза рукавом тонкой сорочки, она принялась за богоотступное своё дело. Внимание казака, подкрепляемое твёрдою его решимостью и отвагой, на сей раз удвоилось. Он присматривался, где и какие снадобья брала жена его, вслушивался в чудные слова и затвердил их. Уже ничто не было ему страшно: ни пламенное, неистовое лицо и сверкающие глаза жены, ни рёв бури, ни гром, ни резкий, отвратительный голос из горшка. И едва молодая ведьма исчезла в трубу, муж её вскочил с постели, подбросил новых дров на потухавшие уголья, налил свежей воды в горшок и поставил его на огонь. Потом отыскал небольшой ларец, спрятанный под лавкою в подполье и закладенный каменьями, раскрыл его - и остолбенел от ужаса и омерзения. Там были человеческие кости и волосы, сушёные нетопыри и жабы, скидки змеиной кожи, волчьи зубы, чёртовы пальцы14, осиновые уголья, кости чёрной кошки, множество разных невиданных раковин, сушёных трав и кореньев и... всего нельзя припомнить. Победив своё отвращение, Фёдор схватил полную горсть сих колдовских припасов и бросил их в котёл, приговаривая те слова, которые перенял у жены своей. Но когда котёл начал кипеть, то Фёдор почувствовал, что лицо его кривлялось и подёргивалось, как от судороги, глаза искосились, волосы поднялись дыбом, в груди как будто кто стучал молотком, и все кости его хрупали в составах. После сего он пришёл в какое-то исступление ума, ощутил в себе непомерную отвагу, нечто похожее на крайнюю степень опьянения; в глазах его попеременно мелькали яркие искры, светлые полосы, какие-то дивные, уродливые призраки; над ним и буря злилась, и дождь шумел, и гром гремел - но он уже ничего не боялся. И когда услышал зычный, резкий голос из горшка и слово: «Лети, лети, лети!» - то, не владея собою от бешенства, торопливо схватил коробочку с мазью, натёр себе руки, ноги, лицо и грудь... и вмиг какая-то невидимая сила схватила его и бросила в трубу. Это быстрое движение заняло у него дух и отбило память. Когда же он очувствовался, то увидел себя под открытым небом, на Лысой горе, за Киевом...
Что там увидел наш удалой казак, того, верно, кроме его, ни одному православному христианину не доводилось видеть; да и не приведи Бог! И страх, и смех пронимали его попеременно: так ужасно, так уродливо было сборище на Лысой горе! По счастью, неподалёку от Фёдора Блискавки стоял огромный костёр осиновых дров: он припал за этот костёр и оттуда выглядывал, как мышь из норки своей выглядывает в хату, которая наполнена людьми и кошками.
На самой верхушке горы было гладкое место, чёрное, как уголь, и голое, как безволосая голова старого деда. От этого и гора прозвана была Лысою. Посреди площадки стояли подмостки о семи ступенях, покрытые чёрным сукном. На них сидел пребольшой медведь с двойною обезьяньею мордой, козлиными рогами, змеиным хвостом, ежовою щетиной по всему телу, с руками остова и кошачьими когтями на пальцах. Вокруг него, поодаль от площадки, кипел целый базар ведьм, колдунов, упырей, оборотней, леших, водяных, домовых и всяких чуд невиданных и неслыханных. Там великан-жид сидел на корточках перед цымбалами величиною с барку, на которых струны были не тоньше каната; жид колотил по ним большими граблями, потряхивая остроконечною своей бородою, хлопая глазами и кривляя свою рожу, и без того очень гадкую. Инде, целая ватага чертенят, один другого гнуснее и неуклюжее, стучала в котлы, барабанила в бочонки, била в железные тарелки и горланила во весь рот. Тут вереница старых, сморщенных как гриб ведьм водила журавля15, приплясывая, стуча гоцки16 сухими своими ногами, так что звон от костей раздавался кругом, и припевая таким голосом, что хоть уши зажми. Далее долговязые лешие пускались вприсядку с карликами домовыми. В ином месте беззубые, дряхлые ведьмы, верхом на метлах, лопатах и ухватах, чинно и важно, как знатные паньи, танцевали польский с седыми, безобразными колдунами, из которых иной от старости гнулся в дугу, у другого нос перегибался через губы и цеплялся за подбородок, у третьего по краям рта торчали остальные два клыка, у четвёртого на лбу столько было морщин, сколько волн ходит по Днепру в бурную погоду. Молодые ведьмы с безумным, неистовым смехом и взвизгиваньем, как пьяные бабы на веселье17, плясали горлицу18 и метелицу19 с косматыми водяными, у которых образины на два пальцапокрыты были тиной; резвые, шаловливые русалки носились в дудочке20 с упырями, на которых и посмотреть было страшно. Крик, гам, топот, возня, пронзительный скрип и свисты адских гудков и сопелок21, пенье и визг чертенят и ведьм - всё это было буйно, дико, бешено; и со всем тем видно было, что сия страшная сволочь от души веселилась.
Фёдор Блискавка из своей засады смотрел на это, и жутко ему было, так что холод сжимал всю внутренность. Невдалеке от себя увидел он и тёщу свою, Ланцюжиху, с одним заднепровским пасечником, о котором всегда шла недобрая молва, и старую Одарку Швойду, торговавшую бубликами22 на Подольском базаре, с девяностолетним крамарём Артюхом Холозием, которого все почитали чуть не за святого: так этот окаянный ханжа умел прикидываться набожным и смиренником; и нищую калеку Мотрю, побиравшуюся по улицам киевским, где люди добрые принимали её за юродивую и прозвали Дзыгой23; а здесь она шла рука об руку с богатым скрягою, паном Крупкою, которого незадолго перед тем казаки выжили из Киева и которого сами земляки его, ляхи, ненавидели за лихоимство. И мало ли кого там видел Фёдор Блискавка из своих знакомых, даже таких людей, о которых прежде бы никак не поверил, что они служат нечистому, хоть бы отец родной уверял его в том под присягой. Вся эта шайка пожилых ведьм и колдунов пускалась в плясовую так задорно, что пыль вилась столбом и что самым завзятым казакам и самым лихим молодицам было бы на зависть. Немного в стороне оттуда увидел Фёдор и свою жену. Катруся отхватывала казачка с плечистым и круторогим лешим, который скалил зубы и подмигивал ей, а она усмехалась и вилась перед ним, как юла. Фёдор в гневе и ревности хотел бы броситься на неё и на рогатого плясуна и порядком потузить обоих; но, подумав, удержался, и сделал умно. Где бы ему было сладить с целым чертовским кагалом, который верно напал бы на него, и тогда поминай, как звали.
Вдруг раздался, как внезапный порыв бури, густой, сиповатый рёв чёрного медведя, сидевшего на подмостках - и покрыл собою всё: и звон гудков и цымбалов, и свист волынок и сопелок, и гарканье, хохот и говор веселившейся толпы. Всё утихло: каждый из плясунов, подняв в эту минуту одну ногу, как будто прирос на другой к своему месту; те из них, которые подпрыгнули вверх, так остались на воздухе; отворённые рты не успели сомкнуться, поднятые в пляске руки и вздёрнутые вверх плечи и головы не успели опуститься; грабли жида на цымбалах и смычки чертенят на гудках словно окаменели у струн. Чёрный медведь протянул костяную руку - и мигом все запели:
Высоки скоки
В сороки,
Низки поклоны
В вороны, -
подскокнули снова вверх и повалились на землю, головами к тому месту, где сидел медведь. «Ах ты, проклятое племя! - шептал про себя Фёдор Блискавка. - Оно же ещё смеет и кощунствовать над обрядами православных и напевать честные весельные песни на своём мерзостном шабаше перед этим уродом, в насмешку над добрыми людьми! Чтоб вы все провалились в тартарары, да и жёнушка моя с вами; чтоб вам всем по горячей пекельной24 головне в глотку: тогда бы, небось, позабыли вы горланить и запели бы иную песню, чёртова челядь!»
Чёрный медведь долго принюхивался во все стороны и наконец проревел, как из бочки: «Здесь есть чужой дух!» В минуту все всполошились нечистые духи, ведьмы, колдуны, упыри, русалки - все бросились искать с зверскими, кровавыми глазами, с пеною бешенства на губах. И Катруся - Катруся была из первых! Сердце замерло у Фёдора, холод пронимал его до костей! «Теперь-то, - думал казак, - настал мой смертный час!» Прижавшись вплоть к земле за дровами, он ни жив ни мёртв выглядывал исподлобья. Вдруг видит, Катруся первая подбежала к тому месту, заглянула за костёр, злобно сверкнула на мужа своим огненным взором, скрыпнула зубами... но в тот же миг сорвала с себя намитку, накинула на Фёдора, сунула под него лопату, провела пальцем черту по воздуху на Киев - и прежде чем Фёдор опомнился, он уже лежал в своей хате на постеле.
Когда чувства его поуспокоились, он сел на постелю, как человек, едва выздоравливающий от горячки, в которой грезились ему страшные мечты. Скоро мысли его приняли течение более правильное: он припоминал себе и страхи, и смешное, отвратительное гаерство прошлой ночи, и жену свою с её любовью, с её нежными ласками, с её заботливостью о нём и о доме, с её детскою игривостью... «И всё это было только притворство! - думал он. - Всё это нашёптывала ей нечистая сила, чтобы лучше меня обмануть». То вдруг представлялась ему жена в минуту чародейских обрядов, то опять сверкала на него огненным взором и скрежетала зубами, как на Лысой горе... В задумчивости он и не приметил, что жена стояла подле него. Фёдор, взглянув на неё, вздрогнул, словно босою ногою наступил на змею. Катруся была бледна и томна, губы её помертвели, глаза покраснели от слёз, которые ручьями текли по её лицу.
- Фёдор! - сказала она печально, - зачем ты подсматривал, что я делала? зачем, не спросясь меня, пускался на Лысую гору? зачем не хотел довериться жене своей?.. Бог с тобою! ты сам растоптал наше счастье!..
- Прочь от меня, змея, злодейка, ведьма богомерзкая! - отвечал Фёдор с негодованием и отвращением. - Ты опять хочешь меня обойти бесовскою лестью?.. Так нет, не надейся!
- Послушай, Фёдор, - подхватила она, обвив его руками вокруг тела, припав головою к нему на грудь и умильно смотря ему в глаза. - Послушай! Не я виновата, мать моя всему виною: она неволей отвела меня на шабаш, неволей обрекла в ведьмы и вымучила из меня страшную клятву... Мне было тогда ещё четырнадцать лет. И тогда я, не хотя, летала на шабаш, боясь матери: ведьмы, и все их проклятые обряды, и все их проклятые повадки были мне как острый нож, а от одной мысли про шабаш мутило у меня на душе. Суди же, каковы они были для меня, когда ты стал моим мужем - ты, кого люблю я, как душу, как своё спасенье на том свете... Не раз хотела я отшатнуться от шабаша, не бывать на нём; только под исход месяца, чем больше я о том думала, тем больше меня мучила тоска несказанная. Ты сам знаешь, каково мне тогда бывало... Не приведи Бог и татарину того вытерпеть!.. И сколько я ни силилась одолеть тоску-злодейку, сколько ни отмаливалась - ничто не помогало! Всё мне и днём, и ночью кто-то надувал в уши про шабаш, всё мне так и мерещилось, чтоб быть там. А наступал срочный день - какая-то невидимая сила так и тянула меня туда назло моей воле. Когда же я прилетала на Лысую гору, там меня словно дурь охватывала: буйно бросалась я в толпу ведьм, колдунов и всей бесовщины, сама себя не помнила, что делала, и не могла не делать того, что другие... Как Бога с небес, ждала я страстной недели: тогда кинулась бы я в ноги чернецам Божьим и упросила бы их, чтобы заперли меня на все последние три дня в Пещерах, до самой воскресной заутрени, и отмолили бы от меня бесовское наваждение... Теперь это поздно! Ты, милый муж мой, сокол мой ясный! ты сам погубил и меня и себя и навеки затворил от меня двери райские...
- Так живи же со своими родичами, лешими да русалками, коли запал тебе след туда, где веселятся души христианские!.. Сгинь отсюда! Оставь меня...
- Не властна я тебя оставить! - прервала его Катруся, сжав его ещё крепче в объятиях и, так сказать, приросши к нему. - Я тебе сказала, что на мне лежит страшная клятва... В силу этой клятвы, кто бы ни был из близких нам: муж ли, брат ли, отец ли... кто бы ни был тот, кто подсмотрит наши обряды, - но мы должны... ох! тяжело сказать!., должны высосать до капли кровь его...
- Пей же мою кровь!.. Мне тошно жить на свете! Что мне в жизни?.. Одна мне приглянулась, стала моей женою; любил я её пуще красного дня, пуще радости... и та обманула меня и чуть не породнила с бесовщиной... Всё мне постыло на этом свете... Пей же, соси мою кровь!
- И мне не жить после тебя на свете! Увидит то душа твоя. Грустно мне, тяжко мне, что злая доля развела нас и здесь, и там... - Катруся зарыдала и упала в ноги мужу. - Об одном только прошу тебя, - продолжала она, - погляди на меня умильно, дай на себя насмотреться, поцелуй меня впоследние и прижми к своему сердцу, как прижимал тогда, когда любил меня!
Добрый Фёдор был тронут слёзными просьбами жены своей. Он ласково взглянул на неё, обнял её, и уста их слились в один долгий, жаркий поцелуй... В ту же минуту она рукой искала его сердца по биению... Вдруг какая-то острая, огненная искра проникла в сердце Фёдора; он почувствовал и боль и приятное томление. Катруся припала к его сердцу, прильнула к нему губами; и между тем, как Фёдор истаивал в неге какого-то роскошного усыпления, Катруся, ласкаясь, спросила у него: «Сладко ли так засыпать?»
- Сладко!.. - отвечал он чуть слышным лепетом - и уснул навеки.
Тело казака похоронено было с честью усердными его товарищами. Ни жены, ни тёщи его никто не видел на погребении; но в следующую ночь жители Киева сбежались на пожар: хата Фёдора Блискавки сгорела дотла. Тогда же видно было другое зарево от Лысой горы, и смельчаки, отважившиеся на другой день посмотреть вблизи, уверяли, что на горе уже не было огромного костра осиновых дров, а наместо его лежала только груда пеплу, и зловонный, чёрный дым стлался по окружности. Носилась молва, будто бы ведьмы сожгли на этом костре молодую свою сестру, Катрусю, за то, что она отступилась от кагала и хотела, принеся христианское покаяние, пойти в монастырь; и что будто бы мать её, старая Ланцюжиха, первая подожгла костёр. Как бы то ни было, только ни Катруси, ни Ланцюжихи не стало в Киеве. О последней говорили, что она оборотилась в волчицу и бегала за Днепром по бору.
Теперь Лысая гора есть только песчаный холм, от подошвы поросший кустарником. Видно, ведьмы её покинули, и оттого она просветлела.
1Подножек (пидножок) раб, прислужник, припадающий к ногам. Гетман Брюховецкий писал к царю Алексею Михайловичу: «Вашего царского пресветлого величества, благодателя мого милостивого верный холоп и найнижний подножок пресветлого престола, боярин и гетман верного войска вашего царского пресветлого величества запорожского Ивашка Брюховецкий».
2Кишень - карман.
3Крамарь - мелочной торговец красным товаром.
4Завзятость - удальство, молодечество.
5Перекупка - рыночная торговка, продающая плоды, овощи и т.п. - Перекупками называются они потому, что покупают сии произведения дешёвою ценой у сельских жителей и продают дороже в городе.
6Печёрск и 7Подол - части города Киева.
8Кныши - род саек; 9сластёны - оладьи. 10Черешни - небольшие сливы, похожие на французские mirabelles и очень сладкие.
11Ярчук - собака, родившаяся с шестью пальцами и, по малороссийскому поверью, имеющая природный дар узнавать ведьм по духу, даже кусать их.
12Кагал - синагога или сборище.
13Приспа - завалина, земляная насыпь вокруг хаты.
14Чёртов палец - ископаемое, находимое весьма часто в Украине. Оно имеет вид конический и цветом похоже на нечистый янтарь.
15Журавель - малороссийская пляска, род длинного польского, только гораздо живее; танцуется попарно.
16Гоцки - гоц-гоц! Чоканье ногой об ногу.
17Веселье (висилье) - свадьба, свадебный пир.
18Горлица и 19метелица - малороссийские пляски; танцуются кадрилью.
20Дудочка - тоже пляска, живая и быстрая. По большей части две женщины танцуют её с одним мужчиной.
21Сопелка - дудка, свирель.
22Бублики - калачи или крендели.
23Дзыга - волчок или юла, игрушка.
24Пекельный - адский. Пекло - ад, от глагола: пеку, печь (по-малороссийски: пекты).
Страница 3 из 8 < Оборотень | Оглавление | Кикимора >
