Bookmark and Share Follow adtm.ru on Twitter
Все идет в одно место Армик Новоуральск. Кии ручной работы для русского бильярда

Последние обновления:

...

Красотой Японии рожденный (Нобелевская речь)

Перевод Татьяны Григорьевой

Цветы - весной,
Кукушка - летом.
Осенью - луна.
Холодный чистый снег -
Зимой.

Дзенский монах Догэн (1200 - 1253) сочинил это стихотворение и назвал его "Изначальный образ".

Зимняя луна.
Ты вышла из-за туч,
Меня провожаешь.
Тебе не холодно от снега?
От ветра не знобит?

А это стих мудреца Мёэ (1173 - 1232).

Когда меня просят что-нибудь написать на память, я пишу эти стихи. Длинное, подробное предисловие, напоминающее ута-моногатари1, предпослано стиху Мёэ и проясняет его смысл.

"Ночь. 12 декабря 1224 года. Небо в тучах. Луны не видно. Я вошел во дворец и, усевшись, погрузился в дзэн2. Когда, наконец, настала полночь, время ночного бдения, и я отправился из верхнего павильона в нижний, луна вышла из-за туч и засияла на сверкающем снеге. С такой спутницей мне не страшен и волк, завывающий в долине. Пробыв некоторое время в нижнем павильоне, я вышел. Луны опять не было. Пока она пряталась, прозвенел послеполуночный колокольчик, и я опять отправился наверх. И тут луна снова вышла из-за туч и снова сопровождала меня. Поднявшись наверх, я направился в зал. Луна же, нагоняя облако, всем своим видом показывала, что собирается скрыться за вершиной соседней горы. Ей, видимо, хотелось сохранить в тайне нашу совместную прогулку".

Затем следовал упомянутый стих. И далее: "Увидев, как луна прислонилась к вершине горы, я вошел в зал.

И я приду туда,
К вершине,
И ты, луна, приди.
И эту ночь, и ночь за ночью
Ты будь, луна, со мной".

То ли просидев остаток ночи в зале, то ли вернувшись в него под утро, Мёэ написал:
"Открыв глаза, я увидел за окном предрассветную луну. Все время я сидел в темноте и не мог сразу понять, откуда это сияние: от моей ли просветленной души или от луны.

Моя душа
Ясный свет излучает.
А луна, пожалуй,
Думает,
Что это ее отражение".

Если Сайге называют поэтом сакуры, то Мёэ - певец луны.

О как светла, светла.
О как светла, светла, светла.
О как светла, светла.
О как светла, светла, светла, светла
Луна!

Стих держится на одной взволнованности голоса.

От полуночи до рассвета Мёэ сочинил три стиха "О зимней луне", следуя словам Сайге: "Когда сочиняешь стихи, не думай, что сочиняешь их". Словами в тридцать один слог3 Мёэ доверительно разговаривает с луной не только как с другом, но и как с очень близким человеком.

"Глядя на луну, я становлюсь луной. Луна, на которую я смотрю, становится мною. Я погружаюсь в природу, соединяюсь с ней".

Сияние, исходящее от "просветленного сердца" монаха, просидевшего в темной комнате до рассвета, кажется предрассветной луне ее собственным сиянием.

Как явствует из подробного предисловия к стихотворению "Провожающая меня зимняя луна", Мёэ, погруженный в религиозные и философские раздумья, войдя в зал, передал в стихе пережитое им ощущение встречи, незримого общения с луной. Я выбираю этот стих, когда меня просят что-нибудь надписать, за его удивительную мягкость и задушевность.

О, зимняя луна, ты то скрываешься в облаках, то появляешься вновь, освещая мои следы, когда я иду в зал дзэн или возвращаюсь оттуда. С тобою мне не страшен и волк, завывающий в долине. Не холодно ли тебе от снега? Не донимает ли тебя ветер?

Я потому надписываю людям эти стихи, что они преисполнены теплого, проникновенного, доброго сочувствия к природе и человеку, что они воплощают в себе глубокую нежность японской души.

Профессор Ясиро Юкио, известный миру исследователь Боттичелли, знаток искусства прошлого и настоящего, Востока и Запада, сказал однажды, что особенность японского искусства можно передать одной поэтической фразой: "Никогда так не думаешь о друзьях, как глядя на снег, луну или цветы". Когда любуешься красотой снега или красотой луны, словом, когда бываешь потрясен красотой четырех времен года, когда испытываешь благодать от встречи с прекрасным, тогда особенно думается о друзьях: хочется разделить с ними радость. Словом, созерцание красоты пробуждает сильнейшее чувство сострадания и любви к людям, и тогда слово "друг" становится словом "человек".

"Снег, луна, цветы", олицетворяющие красоту сменяющих друг друга четырех времен года, по японской традиции олицетворяют красоту вообще: красоту гор, рек, трав, деревьев, бесконечных явлений природы, в том числе и человеческих чувств. "Никогда так не думаешь о друзьях, как глядя на снег, луну или цветы" - это ощущение лежит и в основе чайной церемонии4. Встреча за чаем - та же "встреча чувств". Приятное общество, приятные люди, приятное время года. Кстати, если вы найдете в моей повести "Тысячекрылый журавль" желание показать внешнюю и внутреннюю красоту чайной церемонии, вы ошибетесь. Я скорее там скептически настроен и решил поделиться своими опасениями и предостережениями против той вульгарности, в которую впадают нынешние чайные церемонии.

Цветы - весной.
Кукушка - летом.
Осенью - луна.
Холодный чистый снег -
Зимой.

И если вы подумаете, что в стихах Догэна о красоте четырех времен года - весны, лета, осени, зимы - всего лишь безыскусно поставленные рядом, банальные, избитые, стертые, давно знакомые японцам образы природы, думайте! Если вы скажете, что это и вовсе не стихи, говорите! Но как они похожи на предсмертный стих старого Рёкана (1758 - 1831):

Что останется
После меня?
Цветы - весной,
Кукушка - в горах,
И листья клена - осенью.

В этом стихе, как и у Догэна, простейшие образы, простейшие слова, незамысловато, даже подчеркнуто просто, поставлены рядом, но, чередуясь, они передают сокровенную суть Японии. К тому же это последний стих поэта.

Весь долгий,
Туманный
День весенний
С детворой
Играю в мяч.

Ветер свеж.
Луна светла.
Эх, тряхнем-ка стариной!
Протанцуем эту ночку
До рассвета!

Что говорить -
И я людей
Не сторонюсь,
Но мне приятней
Быть одному.

Душа Рёкана подобна этим песням. Он довольствовался хижиной из трав, ходил в рубище, скитался по пустырям, играл с детьми, болтал с крестьянами, но не затевал серьезных разговоров о глубине веры и литературы. Он следовал незамутненному пути: "Улыбка на лице, любовь в словах". Но именно Рёкан в период позднего Эдо (конец XVIII - начало XIX в.) своими стихами и своим искусством каллиграфии противостоял вульгарным вкусам современников, сохраняя верность изящному стилю древних. Рёкан, чьи стихи и образцы каллиграфии чо сей день высоко ценятся в Японии, в своих предсмертных стихах написал, что ничего не оставляет после себя. Думаю, он хотел этим сказать, что и после его смерти природа будет так же прекрасна и это единственное, что он может оставить после себя в этом мире. Здесь нетрудно обнаружить чувства древних и религиозную душу самого Рёкана. Есть у Рёкана и любовные стихи. Вот один из тех, что мне нравятся:

О, как долго, как долго
Томился я
В ожидании!
И вот мы вместе…
О чем еще мечтать?

Рёкан, тогда шестидесятилетний старец, встретил молодую двадцатидевятилетнюю монахиню Тэйсин и без памяти влюбился в нее. Это стихи о радости встречи с женщиной как вечностью, с женщиной как долгожданной любовью.

И вот мы вместе…
О чем еще мечтать? -

так прямодушно заканчивает поэт свой стих.

Родился Рёкан в Этиго (теперь провинция Ниигата), той самой провинции, которую я описал в романе "Снежная страна". Это северная окраина Японии, куда через Японское море добираются холодные ветры из Сибири. Всю жизнь он провел в этом краю. Умер Рёкан семидесяти четырех лет. В глубокой старости, чувствуя приближение смерти, он пережил сатори5. И мне кажется, что на краю смерти, в "последнем взоре" поэта-монаха природа севера отразилась с особой красотой. У меня есть дзуйхицу6 "Последний взор". Я привел там слова - они потрясли меня - из предсмертного письма покончившего с собой Акутагава Рюноскэ (1892 - 1927). "Наверное, я постепенно лишился того, что называется инстинктом жизни, животной жаждой, - писал Акутагава. - Я живу в мире воспаленных нервов, прозрачный как лед… Меня преследует мысль о самоубийстве. Только вот никогда раньше природа не казалась мне такой прекрасной! Вам, наверное, будет смешно, покажется парадоксальным: человек, очарованный красотой природы, думает о самоубийстве. Но природа потому сейчас так прекрасна, что отражается в моем последнем взоре".

В 1927 г., тридцати пяти лет, Акутагава покончил с собой. Я писал тогда в "Последнем взоре": "Как бы ни был тяжел этот мир, самоубийство не ведет к просветлению. Как бы ни был благороден самоубийца, он далек от совершенства. Ни Акутагава, ни покончивший с собой после войны Дадзай Осаму (1909 - 1948) и никто другой не вызывает у меня ни одобрения, ни сочувствия. У меня был друг, художник-авангардист. Он тоже умер молодым и тоже часто думал о самоубийстве. Это его я имел в виду в "Последнем взоре". Он любил говорить: "Нет искусства выше смерти", или "Умереть и значит жить". Этот человек, родившийся в буддийском храме, окончивший буддийскую школу, иначе смотрел на смерть, чем смотрят на нее на Западе, в кругу мыслящих, кто не думал о самоубийстве". Наверное, так оно и есть. Взять хотя бы того же монаха Иккю (1394 - 1481). Говорят, он дважды пытался покончить с собой. Я сказал "того же", потому что Иккю знают даже дети как чудака из сказок, а о его эксцентричных выходках ходит множество анекдотов7. Об Иккю рассказывают, что "дети забирались к нему на колени, гладили его бороду. Лесные птицы брали корм из его рук". Судя по всему, Иккю был до предела искренним, добрым и общительным человеком. Вместе с тем Иккю - истый дзэнец. Он, кажется, был сыном императора. Шести лет его отдали в буддийский храм, и уже тогда он проявил свой поэтический дар. Позже Иккю мучительно размышлял о сущности жизни и религии. "Если ты, бог, существуешь, спаси меня! Если тебя нет, пусть я окажусь на дне озера и скормлю себя рыбам". Он действительно бросился в озеро, но его спасли. Был еще случай: один монах из храма Дайтокудзи, где Иккю был наставником, покончил с собой, и из-за этого кое-кого из монахов отправили в заточение. Чувствуя на себе вину - "тяжело бремя ноши", Иккю удалился в горы и, решив умереть, морил себя голодом.

Он назвал свой сборник стихов "Кёун" ("Безумные облака") и сделал это название своим псевдонимом. В этом сборнике, да и в последующих есть стихи, какие невозможно встретить в средневековых канси8, тем более в дзэнской поэзии, настолько они эротичны и содержат такие интимные подробности, что могут привести в смущение. Иккю не обращал внимания на заповеди и запреты дзэн: ел рыбу, пил вино, жил с женщинами. Во имя своей свободы он противопоставил себя монастырским порядкам. Быть может, в то смутное, беспокойное время, время пошатнувшихся нравов, он хотел восстановить подлинное человеческое существование, естественную жизнь людей.

Храм Дайтокудзи в Мурасакино, в Киото, и теперь излюбленное место чайных церемоний. Какэмоно, что висят в нише чайной комнаты, - образцы каллиграфии Иккю, привлекают сюда посетителей. У меня тоже есть два образца. На одном надпись: "Легко войти в мир Будды, нелегко войти в мир дьявола". Эти слова меня преследуют. Я их тоже нередко надписываю. Эти слова можно понимать по-разному. Пожалуй, их смысл безграничен. Но когда вслед за словами: "Легко войти в мир Будды" - читаю: "нелегко войти в мир дьявола", Иккю входит в мою душу своей дзэнской сущностью. В конечном счете, и для людей искусства, ищущих истину, добро и красоту, желание, скрытое в словах "нелегко войти в мир дьявола", в страхе ли, в молитвах, в скрытой или явной форме, но присутствуют неизбежно, как судьба. Без "мира дьявола" нет "мира Будды". Войти в "мир дьявола" труднее. Слабым духом это не под силу.

"Встретишь Будду, убей Будду. Встретишь патриарха, убей патриарха" 9 - известный дзэнский девиз. Если буддийские секты разделяются на те, которые верят в спасение извне и которые верят в спасение через усилие собственного духа, то секта дзэн, естественно, принадлежит к последним. Вот откуда эти жестокие слова.

Синран (1173 - 1262), основатель секты Син, последователи которой верят в спасение, приходящее извне, сказал однажды: "Если хорошие люди возрождаются в раю, что уж говорить о плохих?" Между словами Синрана и словами Иккю о "мире Будды" и "мире дьявола" в глубинном смысле есть общее, есть и разница. Синран еще сказал: "Не буду иметь ни одного ученика". "Встретишь патриарха, убей патриарха". Не в этом ли жестокая судьба искусства?

Секта дзэн не признает идолов. Правда, в дзэнских храмах есть изображения Будды, но в местах для тренировки и в залах дзэн нет ни статуэток Будды, ни икон, ни сутр. В течение всего времени там сидят молча, неподвижно, с закрытыми глазами, пока не приходит состояние полной отрешенности. Тогда исчезает "я", наступает "ничто". Но это совсем не то "ничто", что понимается под ним на Западе. Скорее, наоборот - это вселенная души, пустота10, где все вещи приобретают самость, где нет никаких преград, ограничений, где есть свободное общение всего со всем.

Конечно, и в дзэн есть наставники, они обучают учеников при помощи мондо11, знакомят с древней дзэнской литературой, но ученик остается единственным хозяином своих мыслей, и состояния сатори он достигает исключительно собственными усилиями. Здесь скорее имеет значение интуиция, чем логика, скорее акт внутреннего пробуждения - сатори, чем приобретенные от других знания.

Истине "тесно в словах", "истина вне слов" 12. Это предельно выражено в словосочетании "громоподобная тишина" 13.

Говорят, первый патриарх секты дзэн в Китае, Дарума-дайси14, которого еще называют "просидевшим девять лет лицом к стене", действительно просидел девять лет в пещере, созерцая стену, и в состоянии молчаливого сосредоточения испытал сатори. От него и пошел обычай сидеть в дзэн.

Спросят - скажешь.
Не спросят - не скажешь.
Что в душе твоей
Сокрыто,
Благородный Дарума?

И еще один поучительный стих того же Иккю:

Как сказать -
В чем сердца
Суть?
Шум сосны
На сумиэ15.

В этом душа восточной живописи. Смысл картины сумиэ в пустом, незаполненном пространстве, в лаконичных ударах кисти.

Тин-Нун16 говорил: "Вы рисуете ветку и слышите, как свистит ветер". А Догэн: "Разве не в шуме бамбука путь к просветлению? Разве не в цветении сакуры озарение души?" Прославленный мастер икэбана Икэнобо Сэн-о (1532 - 1554) изрек (в "Тайных речениях"): "Горсть воды или небольшое деревце вызывает в воображении громадные горы и огромные реки. В одно мгновение можно пережить таинства бесчисленных превращений. Все это похоже на чудеса волшебника".

И японские сады символизируют величие природы. Если европейские, как правило, разбиваются по принципу симметрии, то японские сады асимметричны. Видимо, потому что скорее асимметрия, чем симметрия, может служить символом многообразия и величия природы. Правда, асимметрия уравновешивается присущим японцам чувством изящного. Нет ничего более сложного, разнообразного, продуманного до мелочей, чем правила японского садового искусства. При "сухом ландшафте" большие и мелкие камни располагаются таким образом, что каменные группы производят впечатление гор, рек и даже бьющихся о скалы волн океана. Предел лаконизма - японские бонсай17 и бонсэки18. Слово "ландшафт" - "сансуй" - состоит из "сан" (гора) и "суй" (вода) и может означать действительно пейзаж как в природе, так и на картине или в саду, а может означать "одинокость, заброшенность", что-нибудь "печальное, жалкое".

Если "ваби-саби" 19, столь высоко ценимое в науке о чае, предписывающей "гармонию и благоговение, чистоту и спокойствие", олицетворяют богатство души, то крохотная, до предела простая чайная комната символизирует бескрайнюю широту и безграничное изящество.

Один цветок лучше, чем сто, передает великолепие цветка.

Еще Рикю20 учил не брать для икэбана распустившиеся бутоны. В Японии и теперь во время чайной церемонии в нише чайной комнаты стоит всего один нераскрывшийся цветок. Цветы выбирают по сезону, зимой - зимний, например гаультерию21 или камелию "вабисукэ", которая отличается от других видов камелий мелкими цветами. Выбирают один белый бутон. Белый цвет - самый чистый и самый насыщенный: включает все остальные. На бутоне должна быть роса. Можно побрызгать цветок водой. В мае для чайной церемонии особенно хорош бутон белого пиона в вазе из селадона. И на нем должна быть роса. Впрочем, не только на бутоне - фарфоровую вазу, еще до того как поставить в нее цветок, следует хорошенько побрызгать водой.

В Японии среди фарфоровых ваз для цветов больше всего ценятся старинные ига (XV - XVI вв.). Они и самые дорогие. Если на ига брызнуть водой, они просыпаются, оживают. Ига обжигаются на сильном огне. Пепел и дым от соломы растекаются по поверхности, и, когда температура падает, ваза как бы покрывается глазурью. Это не рукотворное искусство, оно не от мастера, а от самой печи: от ее причуд или помещенной в нее породы зависят замысловатые цветовые сочетания. Крупный, размашистый, яркий узор на старинных ига под действием влаги обретает чувственный блеск и начинает дышать в одном ритме с цветочной росой.

По обычаям чайной церемонии перед употреблением увлажняют также чашку, чтобы придать и ей ее естественную прелесть. Как говорил Икэнобо Сэн-о (в "Тайных речениях"): "Поля, горы, берега - в их собственном виде". Своей школой икэбана он внес новое в понимание цветка, открыв, что и в разбитой вазе и на засохшей ветке цветы могут вызвать просветление. "Древние, составляя цветы, постигали высшую мудрость". Это под влиянием дзэн его душа проснулась к красоте Японии, а еще, наверное, потому, что жить ему приходилось в беспокойное время.

В "Исэ-моногатари" 22, самом древнем сборнике японских ута-моногатари, есть немало коротких новелл, и в одной из них рассказано о том, какой цветок поставил Аривара Юкихира, встречая гостей: "Будучи человеком утонченным, он поставил в вазу необычный цветок глицинии: гибкий стебель был трех с половиной футов длиной". Разумеется, глициния трех с половиной футов длиной - явление необычное, даже не верится, но я вижу в этом цветке символ хэйанской культуры. Глициния - цветок элегантный, женственный - в чисто японском духе. Расцветая, он свисает, слегка колеблемый ветром, незаметный, неброский, нежный, то выглядывая, то прячась среди яркой зелени в начале лета, он превосходно воплощает собой моно-но аварэ23. Глициния с длинным стеблем должна быть очень хороша.

Около тысячи лет назад Япония, воспринявшая на свой лад танскую культуру24, создала великолепную культуру Хэйана. Рождение в японцах чувства прекрасного - такое же необыкновенное чудо, как описанная выше глициния. В поэзии первая императорская антология стихов "Кокинсю" появилась в 905 г. В прозе шедевры японской классической литературы появились в X - XI вв.: "Исэ-моногатари" (X век), "Гэндзи-моногатари" Мурасаки Сикибу (970 - 1002); "Макура-но соси" ("Записки у изголовья") Сэй Сёнагон (966 - 1017, по последним данным).

В эпоху Хэйан была заложена традиция прекрасного, которая не только в течение восьми веков влияла на последующую литературу, но и определила ее характер25. "Гэндзи-моногатари" - вершина японской прозы всех времен. До сих пор нет ничего ей подобного. Теперь уже и за границей многие называют мировым чудом то, что уже в X веке появилось столь замечательное и столь современное по духу произведение. В детстве я не очень хорошо знал древний язык, но все же читал хэйанскую литературу. Видимо, тогда-то и запала мне в душу эта повесть. С тех пор как появилось это произведение на свет, японская литература все время тяготела к нему. Сколько было за эти века подражаний! Все виды искусства, начиная от прикладного и кончая искусством планировки садов, о поэзии и говорить нечего, находили в "Гэндзи" источник красоты.

Мурасаки Сикибу, Сэй Сёнагон, Идзуми Сикибу (979 г. ?), Акадзомэ Эмон (957 - 1041) и другие знаменитые поэтессы - все они были придворными дамами. Хэйанская культура была культурой двора. Отсюда ее женственность. Время "Гэндзимоногатари" и "Макура-но соси" - время наивысшего расцвета этой культуры. От вершины зрелости она клонилась уже к закату. В ней сквозила печаль, которая предвещала конец славы. Это была пора цветения придворной культуры Японии.

В скором времени императорский двор настолько обессилел, что власть от аристократов (кугэ) перешла к воинам - самураям (буси). Начался период Камакура (1192 - 1333). Государственное правление самураев продолжалось около семи столетий, до начала Мэйдзи (1868).

Однако ни императорская система, ни придворная культура не исчезли бесследно. В начале периода Камакура была составлена еще одна антология стихов - "Новая Кокинсю" (1205), которая развивала законы поэтического мастерства хэйанскон "Кокинсю". Есть, конечно, и в ней увлечение игрословием, но главное в духе ёэн, югэн, ёдзё26, в иллюзии чувств, сближающей ее с современной символической поэзией. Поэт Сайгё-хоси (1118 - 1190) соединил обе эпохи - Хэйан и Камакура.

Все думала о нем
И так уснула.
И он пришел…
О, если б знала, что это сон,
Не стала б просыпаться.

Я по тропинкам снов
Без устали
За ним бреду.
Но почему-то наяву
Не встретила ни разу.

Это стихи из "Кокинсю", поэтессы Оно-но Комати. И хотя это стихи о снах, они навеяны реальностью. Поэзия же, появившаяся после "Новой Кокинсю", и вовсе близка натуре.

Бамбуковая роща,
Где воробьи
Щебечут,
Солнце отражая,
Окрасилась в осенний цвет.

В саду, где одиноко
Куст хаги27 облетает,
Осенний ветер дует.
Вечернее солнце
Заходит за стеной, -

а это конец Камакура, стихи императрицы Эйфуку (1271 - 1342). Воплощая присущую японцам утонченную печаль, они звучат, по-моему, очень современно.

Монах Догэн, написавший "Чистый и холодный снег - зимой", и мудрец Мёэ, сочинивший стих "Провожающая меня зимняя луна", - оба они принадлежат к эпохе "Новой Кокипсю".

Мёэ и Сайге обменивались стихами, говорили о поэзии: "Каждый раз, когда приходил монах Сайге, он начинал рассуждать о стихах. Он говорил: у меня свой взгляд на поэзию, отличный от других. Хотя и я воспеваю цветы, кукушку, луну - словом, все явления этого мира, но, в сущности, все это одна видимость, которая застит глаза и заполняет уши. Стихи, которые мы сочиняем, разве это истинные слова? Когда пишешь о цветах, ведь не думаешь, что это на самом деле цветы. Когда пишешь о луне, не думаешь о луне. Мы создаем только подобие, что нам хочется, к чему нас влечет. Упадет красная радуга, и кажется, что бесцветное небо окрасилось. Засветит белое солнце, и пустое небо озаряется. Но ведь небо само по себе не окрашивается и само по себе не озаряется. Вот и мы в душе своей, подобной этому небу, окрашиваем разные вещи в разные цвета, не оставляя следов. Но только такая поэзия и способна воплотить истину Будды" (из "Биографии Мёэ", его ученика Тэйси Кикай).

В этих словах угадывается японская, вернее восточная, идея "пустоты", "небытия". И в моих рассказах находят "небытие". Но это совсем не то, что называется нигилизмом на Западе28. По-моему, сами основы наших душевных устройств различны.

Сезонные стихи Догэна, озаглавленные "Изначальный образ", воспевающие красоту четырех времен года, и есть дзэн.

1Ута-моногатари - особый род литературы, где стихи чередуются с прозой, появился в эпоху Хэйан (IX - XII).

2Буквально "дзадзэн" - сидеть в позе дзэн, скрестив ноги, неподвижно, молча, с закрытыми глазами.

3Метрический закон танок, не знающих рифмы, предполагает чередование 5 7 5 7 7 слогов - всего 31.

4Буквально - "путь чая" - "тядо", путь чистоты и утонченности, путь достижения гармонического единства с окружающим миром.

5Сатори - озарение, просветление, в отличие от нирваны мгновенное постижение истины путем внезапного внутреннего пробуждения.

6Дзуйхицу - литературный жанр, буквально: "следовать за кистью", записывать все, что придет на ум, эссе.

7Выходили специальные книги анекдотов и рассказов об Иккю: в 1700 г. "Иккю-банаси", в 1725 - "Дзоку Иккю-банаси" и др.

8Канси - японские стихи на китайском языке.

9Слова Линь-цзи, мастера секты чань (яп. дзэн) в Китае танской эпохи (VII - X вв.).

10"Пустота" - как очищение, как освобождение от существующей формы человеческого бытия, восстановление подлинной первоприроды человека - возвращение к незамутненному житейской суетой первоначалу.

11Мондо - диалог между мастером и учеником, рассчитанный не на рациональный, а на интуитивный способ постижения смысла беседы. Задача ученика - войти в душевное состояние учителя, в тот же духовный ритм.

12 "Истина - созерцание, она по ту сторону слов, книгами и словами ее не передашь. Ее нельзя познать, ее надо пережить. Она раскрывается в момент экстатического восприятия жизни", - говорил Судзуки.

13Vimalakirti Mirdesa Sutra.

14Великий учитель Дарума - японское имя индийского принца Бо-дидармы, основавшего в VI веке секту чань в Китае.

15Сумиэ - картина, нарисованная тушью. Судзуки следующим образом характеризует метод этого рода живописи: "Вам кажется, что кисть двигается сама по себе, помимо воли художника, который лишь не мешает ей двигаться… Если какая либо мысль или намерение возникнут между кистью и бумагой, то весь эффект пропадет".

16Тин Нун (1687 - 1763) - китайский художник и поэт.

17Бонсай - карликовое дерево на подносе.

18Бонсэки - миниатюрный садик из камней на подносе.

19Ваби-саби - это словосочетание подчеркивает прелесть обыденного, незаметного - нагой простоты.

20Рикю (1522 - 1591) - японский мастер чайной церемонии и икэбана.

21Вечнозеленый цветущий кустарник.

22 "Исэ-моногатари" - Повесть об Исэ (X век). Авторство приписывается поэту Аривара Нарихира.

23Моно но аварэ - "Очарование вещей", совершенная красота, которая скрыта в каждой вещи и которую поэт призван выявить; красота, которая дает человеку ощущение гармонии, единства с миром.

24Эпоха Тан (VII - X вв.) - эпоха расцвета китайской культуры.

25Кавабата Ясунари все время говорит о "Нихон-но би" - о "красоте Японии", имея в виду обостренное чувство прекрасного, умение извлекать красоту из любого явления жизни, поклонение красоте в любых ее проявлениях. Этот своеобразный эстетизм - одно из свойств национального характера японцев.

26Ёэн - очаровательный, обворожительный; югэн - таинственное, сокровенное - скрытая суть вещей, которую призвано выявлять искусство; ёдзё - недосказанность, то, что подразумевается, то, что "за словами" - та же скрытая суть вещей. Все это основные категории японской эстетики.

27Хаги - декоративный кустарник.

28 "Ничто" (или "небытие") - с точки зрения восточного миросозерцания нечто противоположное нашему пониманию. "Ничто" - это целостность мира, из которого все рождается и куда все возвращается. Реальный мир есть лишь манифестация этого всеобщего "ничто", его частное, зыбкое выражение.